Перефразируя
Толстого: все добродетели похожи друг на друга, каждый порок порочен по-своему.
Ведь, казалось бы, ну чем может отличаться пьющий москвич от пьющего
варшавянина? Принимающий горячительные напитки в социалистические 60-е, или
злоупотребляющий ими в посткоммунистические двухтысячные? Однако же разница
есть, и довольно изрядная, о чем свидетельствует такая очевидная несхожесть
персонажей двух произведений исповедально-алкогольного содержания: «Москва-Петушки»
Венедикта Ерофеева и «Песни пьющих» Ежи Пильха. Один из этих персонажей –
алкоголик, со всеми отягчающими, а другой – делирант, со всеми медицински
обоснованными. Просвещенный читатель может возразить, дескать, делирант – это и
есть больной алкогольным делириумом. Он будет прав, но лишь формально.
В
Москве 60-х алкоголик (чего уж душой кривить, подбирая эвфемизм, – алкоголик и
есть) Веничка Ерофеев никакой проблемы в своем питие не видит; как собственно и
читатель прекрасно понимает, что постоянная градусность Венички – это вовсе не
пагубная слабость, но способ самопознания, где
«Кубанское розовое» или, к примеру, «Столичная» – всего лишь инструменты
этого мыслительного акта. Веничка – пытливый исследователь пограничных
состояний. Он опускается на самое дно бутылочной философии и щедро делится
своим мистическим опытом, подобно Кастанеде проводя читателя путями алкогольных
трипов, качество которых будет зависеть, естественно, от самого напитка, его
дозы, времени употребления, порядка принятия и даже от количества глотков. На
основании наблюдения за икотой Веничка глубокомысленно и трагично утверждается
в невозможности свободы воли; а в общении со своими адептами в вагоне
электрички проникается пьяной любовью и слезной жалостью ко всему человечеству,
теряя при этом последнюю связь с реальностью и чемоданчик с остатками бухла.
Ну
а что же происходит с Ежиком, живущим и пьющим в Варшаве двухтысячных? Ежик
многократно и при том каждый раз успешно излечивается от своей делирической
зависимости в лучшей психиатрической клинике столицы под неусыпным наблюдением
светил докторов и красоток медсестер. Он послушно, словно школьница, ведет
дневник делиранта, куда заносит, в числе прочего, свои ощущения от тошноты в ее
чисто физиологическом проявлении, а также способы и формы ее реализации.
Практичный Ежик умудряется недурно устроиться в клинике, ему вообще довольно
комфортно пребывается в любом обществе и состоянии. За скромную плату он,
обладая писательским даром и, судя по намекам, «на гражданке» служащий
профессиональным литератором, пишет обязательные «исповеди» для групповых
психиатрических сеансов своим несчастным и бесталанным соратникам по клинике.
Эти исповеди как раз и позволяют читателю проникнуться холодящим душу и
опустошающим желудок ужасом погружения в алкогольную бездну. И не беда, что
истории запросто могут дублироваться, превращая индивидуальную трагедию в
обобщенно-групповой фарс.
Если
Веничка пьет, как дышит, практически ни разу не переступая границу трезвости,
поэтому-то понять его в состоянии только ангелы да демоны, с которыми он,
собственно, и общается всю дорогу; то Ежик напивается хоть и регулярно, но с
интеллигентскими перерывами на адекватность, по-европейски цивилизованно и не
без понтов. Собеседниками его чаще всего бывают… собеседницы, прекрасные
подруги и жены, в любой момент готовые подставить плечо, да и всякую другую
часть тела для поддержания нетвердо стоящего на ногах таланта.
Хотя
Ежи Пильх и посылает привет своему далекому российскому собрату по алкоголю и
перу Венечке Ерофееву, даже пару раз называет свое произведение песней, как бы
по аналогии с жанром поэмы, которым обозначена «Москва-Петушки», однако до
поэтичной вычурности ерофеевского слога Пильху непреодолимо далеко. Довольно
трудно быть и поэтом и прагматичным обывателем одновременно, и алкоголиком и
завязавшим в пределах одной книжной обложки. Зато его самоироничная
разоблачительная повесть даст любому зависимому надежду на избавление (с
приложением рецепта), а также поведает, о чем беседуют делиранты с обычными
психами у пограничного забора двух отделений.
Так
что Ежика, в конце концов, успешно и бесповоротно возвращают в ряды трезвенников.
Венечкин же недуг неизлечим, поскольку это никакая и не болезнь, а состояние
мятущейся русской души, где «русский бардак в рамках одной головы» усугубляется
извечной древнерусской тоской.
Потому-то
за Ежиком на трамвае приезжает возлюбленная поэтесса в желтом сарафане и увозит
его в счастливую безалкогольную жизнь, полную любви и
стихов. А Веничку, так и не добравшегося до своей белоглазой Дьяволицы с косой
от затылка до попы, забирают четыре всадника Апокалипсиса, возможно, что и
санитары Кащенко по совместительству, трудно сказать определенно.
Комментариев нет:
Отправить комментарий