(сон с 30.09.07 на 1.10.07)
Нас просили подождать в Красном уголке, пока будет
приниматься решение. Ранним вечером в
здании уже никого не оставалось, кроме нас и комиссии. Высоченные потолки
сталинской постройки и бесконечно длинные шкафы с папками превращали вполне объемную
комнату в узкий странно уютный пенал. Было тепло, сухо, сладко пахло бумагой
и еще каким-то канцелярским запахом, а может просто особой казенной пылью. В
своих черных хлопчатых униформах мы выглядели совсем маленькими и брошенными.
Ромка с Максом нашли шахматы, и, хоть оба не умели
толком играть, принялись расставлять фигуры, может и путая местами. Мы
старались не подавать вида. Будто бы это не нас собираются исключать…
Я листала журналы и брошюры, доставая из шкафа. Они
были отупляюще скучными. Похоже, такое печатали исключительно для макулатуры и
непрерывности печатных процессов. Одну из книжечек я свернула в трубку и стала
изображать сначала дирижабль, а потом мессершмит, направив его в сторону
шахматного сражения.
Мальчишки, как видно, уже окончательно запутались в
ходах и только и ждали какого-нибудь разрешения извне. Мой мессер начал бомбить
их расстановку, пока не стряхнул все до единой фигуры на пол. Мы радовались
грохоту, с каким слоны, ладьи и прочая
шахматная братия ссыпалась на деревянный пол.
Я развернула книжку и только тогда заметила фотографию
на обложке. Газетную, нечеткую, приятной молодой женщины с круто завитыми
волосами: Долорес Эмельн. Причем, фамилия начиналась с эйч.
Я сказала: "Смотрите, это – дочка испанского
антифашиста!"
Мальчишки недоуменно переглянулись. Было ясно, что
именно слово антифашист им совсем не знакомо.
И тут я вспомнила, что ведь до войны еще так далеко! И
никаких фашистов пока нет. И мы живем в спокойном, но замороченном мире.
А погибнут мои друзья только: Ромка в 1942 году в
Харькове, а Макс в 44 под Будапештом.
Комментариев нет:
Отправить комментарий